Израильские военные обстреляли школу ООН в Джабалии. Израильтяне заявили, что по ним велся огонь с территории, прилегающей к школе. Представитель UNRWA Кристофер Гиннес заявил, что он «на 99,99% уверен», что из школы никто не стрелял.

Заявление израильтян, по крайней мере, правдоподобно: террористы ХАМАСа не просто пользуются собственными женщинами и детьми в качестве «живого щита», они и не воюют иначе.

Другое дело Кристофер Гиннес. Как он мог за пару часов на «99,99%» удостовериться, что из школы не стреляли? Опросил воющую толпу? Да, конечно. А если бы он спросил у немцев в 1941 году о существовании концлагерей, то ему бы, конечно, ответили, что никаких концлагерей нет.

Представьте себе: террористы захватывают школу в Беслане. «Альфа» начинает штурм школы. И тут защитники прав человека поднимают крик: как можно, там же дети! С болью в глазах террористы рассказывают CNN, что у них кончились лекарства для детей и в школе разразилась гуманитарная катастрофа. Какая разница между Бесланом и ХАМАСом? Только та, что нелюди в Беслане захватили в заложники чужих детей, а ХАМАС держит в заложниках своих собственных.

ХАМАС является уникальным государственным образованием – режимом стационарного терроризма.

Даже самое завалящее государство выполняет некие сложные функции: оно заботится о своих гражданах, защищает их жизни. Не то режим стационарного терроризма — чем хуже живут его граждане, тем лучше для правящей вооруженной элиты.

Такие режимы не существуют без внешней поддержки: Южная Осетия не существует без России; ХАМАС – без Ирана.

В таких режимах у граждан нет работы – и это отлично. У них должна быть единственная работа — стрелять из «кассамов» по евреям или сидеть в окопах и стрелять из автоматов по грузинам. У граждан нет денег — и это хорошо. Единственными деньгами должны быть деньги от такого вида деятельности, которую контролирует режим. Например, доставка оружия и наркотиков через контрабандные тоннели, за право рыть которые платят по 10 тыс. дол. лидерам ХАМАСа.

Основа такого режима – стрельба по соседям, которых сами стационарные террористы неизменно именуют «агрессорами» или «оккупантами». Если сосед не сопротивляется, стрельба растет. Если сосед дает отпор – это еще лучше! Каждую жертву назовут мирным жителем. Это счастье для стационарного терроризма, когда убивают его граждан.

Если обычно государство стремится снизить уровень неконтролируемого насилия, то в режимах стационарного терроризма этот уровень, наоборот, резко растет. Вооруженные отряды «борцов против геноцида» на самом деле не столько борются против задекларированного врага (они чаще предпочитают издалека безопасный обстрел Сдерота из «кассамов» или грузинских сел из САУ), сколько унижают, уничтожают и порабощают собственных граждан. Пьяные перестрелки и вооруженный рэкет – норма для властей подобных режимов.

Чью точку зрения высказывают защитники прав человека, требуя прекратить огонь в Газе? Ответ: это взгляды международной бюрократии, которую не интересует реальное разрешение конфликта. Ее интересует сохранение статус-кво, при котором террористы продолжат держать в заложниках собственный народ, а многочисленные кристоферы гиннесы  – осваивать международные деньги на «помощь» страдающему народу.

В последнее время понятие «защита прав человека» все больше становится противоположным понятию «справедливость». «Справедливость» — это когда вор сидит в тюрьме, а террорист убит. «Права человека» сегодня – это защита любого, кто обращается за защитой, хотя бы он сам являлся вором, убийцей или террористом.

Концепция «прав человека» была необходима для борьбы с тоталитарными режимами, в которых не было ни закона, ни справедливости. Похоже, что после конца тоталитарных режимов она себя исчерпала. Ибо, кого бы ни защищали в последнее время «защитники прав человека» — ХАМАС или террористов, сидящих в Гуантанамо, — они неизменно выбирают для защиты таких мерзавцев, которые сами права человека ни в грош ни ставят.