Что делать?
20 октября 2017 г.
Вор у вора дубинку украл
20 ФЕВРАЛЯ 2017, ДМИТРИЙ ТРАВИН

ТАСС

Политика приватизации в России строилась на компромиссах. Все ведущие реформаторы-приватизаторы сходились в том, что имущество надо продавать за деньги, поскольку лишь так можно привести в страну стратегического инвестора, способного вложить в предприятия капитал. Но поди-ка, распродай Россию, когда тебе тут же скажут, что ты у народа собственность отнимаешь. В итоге зарубежные стратегические инвесторы получили сравнительно мало (да, они к нам и не рвались из-за финансовой и политической нестабильности), основная часть акций ушла к трудовым коллективам предприятий. Кое-что перепало широким народным массам за ваучеры.

Впрочем, ни коллективы, ни широкие массы свое «счастье» удержать в руках не смогли. Многие расстались со своими акциями. Часть акционеров ценные бумаги сохранила, но сами предприятия оказались столь убогими, что дохода люди не получили. И лишь те, кто случайно или по тонкому расчету оказались собственниками бумаг Газпрома и тому подобных компаний, смогли неплохо заработать на «распродаже России».

Главной проблемой для обладателей ваучеров стали чековые инвестиционные фонды (ЧИФы). То, что в них вложили, пропало практически без следа. Как из-за мошенничества, так и из-за того, что сами ЧИФы получать доход могли лишь с плохо развивавшихся российских предприятий «лихих 90-х».

Главной проблемой для трудовых коллективов стало то, что из-за задержек зарплаты и высокой инфляции, обесценивавшей доходы, многие рабочие продавали свои акции за бесценок. Лишь бы добыть денег на хлеб (а порой на водку). Директора предприятий вступали в сговор с инвесторами, пускали их представителей (скупщиков) за проходную заводов и таким образом акции попадали к вполне определенным лицам, а директора имели свой откат.

В принципе у народа не было особых причин быть недовольным такой приватизацией. До начала распродажи госимущества он ничего не имел (все было государственным, а реально контролировалось директорами). После распродажи он тоже почти ничего имел. Что получил – сам упустил. Произошло это из-за трудных условий жизни и неполноты знаний простых людей о мире капитала. Народ в потере не виноват. Но и приватизаторы не виноваты. Виноваты общий развал экономики, директора, разбогатевшие на народных несчастьях, и мошенники, за которыми государство в лице чиновников недосмотрело.

В итоге у приватизации в России сегодня плохая репутация. Значительно худшая, чем она того заслуживает. На самом деле экономический подъем 2000-х годов был бы невозможен, если бы предприятия так или иначе не попали в руки предпринимателей. Если бы ими руководили прежние директора и чиновники, а не бизнесмены, то вместо производства продукции и в 2000-х продолжалось бы разворовывание. Примерно как в нынешних крупных госкомпаниях, где менеджеры получают многомиллионные оклады, а компании не выдерживают конкуренции.

Плохая репутация приватизации – следствие не столько самого этого процесса, сколько общего разочарования в реформах. Тот, кто потерял в 1990-х старую работу, не приобрел новую и пострадал от обесценивания денег, надеялся на доход от собственности. Но и тут ему ничего не досталось.

Возьмем для примера ВПК. Его работники в процессе реформ испытали не только трудности физического выживания без привычной государственной подпитки, но и серьезные моральные страдания. Многие из них были высококлассными специалистами в своей области. Многие гордились тем, что работают в самой важной (как нам объясняли в советское время) отрасли. Многие ощущали превосходство еще и от того, что годами получали зарплаты более высокие, чем работники, делавшие колбасу, масло и сыр. Теперь же все вдруг сместилось. Пищевая отрасль оказалась востребована рынком, люди там стали неплохо зарабатывать. Чего не скажешь о ВПК, «оборонщикам» пришлось увольняться или подрабатывать где-то на стороне.

Проблема усугублялась тем, что далеко не все могли уволиться или подработать, даже если готовы были сменить профиль своей деятельности. Оборонные предприятия в целях секретности размещались в малых городках Сибири и на Крайнем Севере. В рыночных условиях жизнь там стала особенно дорогой, поскольку своих продуктов не было. А главное – не было иной работы, поскольку городки формировались вокруг одного-двух военных производств. Уволиться с предприятия можно было, но найти иной вариант выживания – крайне тяжело. Столь же тяжело было перебраться в крупные города, поскольку в гибнущих военно-промышленных городках квартиры ничего не стоили, не удавалось собрать денег даже на переезд, не говоря уже о приобретении недвижимости по новому месту работы. Особенно тяжело было вынести бремя перемен тем, кто достиг солидного возраста к началу 1990 годов. Если в молодости нетрудно сменить характер своей деятельности и получить иное образование, то в 40–50 лет и тем более непосредственно накануне выхода на пенсию таких возможностей практически не было.

Работники ВПК не были виноваты в том, что попали в такое сложное положение. Но не попасть в него они, увы, не могли. Необходимость частичного сворачивания ВПК не зависела от характера и темпа проведения реформ. Быстрее или медленнее они шли, проводили их Егор Гайдар, Виктор Черномырдин или Евгений Примаков – в любом случае «на выходе» доля ВПК в экономике должна была оказаться существенно меньше, чем «на входе» (в 1991 г.). При Гайдаре закупки вооружений пришлось сократить сразу в 8 раз, поскольку последнее советское правительство оставило страну без резервов с разваливавшейся экономикой и деньгами, не обеспеченными товарами. Но даже если бы сокращение можно было бы растянуть на несколько лет, а не делать единовременно, все равно в ВПК к концу 1990-х оказалось бы множество недовольных, потерявших работу, доходы и статус.

В то же время, олигархи нарочито демонстрировали свое внезапно обретенное богатство, разъезжая на «мерседесах», строя дворцы на Рублевке, вызывая неприязнь у населения. И хотя некоторые бизнесмены поставили на ноги доставшиеся им предприятия и к началу 2000-х стали выпускать качественную продукцию, общего негативного впечатления от «лихих 90-х» это не переломило. Люди думают, что приватизированная собственность досталась лишь мошенникам, значит, она нелегитимна, проще говоря, новые собственники не имеют на нее ни юридического, ни морального права.

Россияне стали бы воспринимать собственность легитимной, если получали от нее приличный доход. Но этого не случилось бы при любом развитии событий, поскольку советские предприятия, не приспособленные к рынку, не способны были принести такой доход без дополнительных капиталовложений стратегических инвесторов.

Собственность могла бы стать легитимной, если бы значительная часть россиян приобретала имущество иным путем – благодаря нормальному развитию экономики и хорошим заработкам. Тогда оснований ненавидеть бизнесменов было бы меньше. Такой созидательный бизнес в принципе возможен, но в России в 1990-х он так и не реализовался. В итоге отношение населения к частному бизнесу в России существенно отличается от развитых странах. Там оно относится к предпринимателям с уважением, воспринимает их как создателей новых рабочих мест, как людей, способных тиражировать разработки ученых, изобретения, пользующиеся спросом, гаджеты и новые услуги. У нас народ предпринимателей не любит, считает их «богатыми сволочами». Революций и экспроприаций он не устраивает, а просто безмолвствует. Как у Пушкина в «Борисе Годунове»: пусть бояре хоть глотки себе перегрызут, нам наплевать.

Когда у того или иного бизнесмена «отжимают» бизнес, народ считает, что «вор у вора дубинку украл». Если же «дубинку» украл не вор, а уважаемый лидер или его люди, то такой передел собственности, полагает народ, можно и поддержать. Особенно, если кража предприятия совершается под видом возвращения государству неправедно приватизированного имущества.


Фото: Россия. 1 октября 1992 г. Приватизация государственной собственности в России. Образец ваучера. Кавашкин Борис, Пахомова Людмила/ТАСС














РАНЕЕ В СЮЖЕТЕ
До последнего патрона
16 ОКТЯБРЯ 2017 // ГЕНРИ ХЕЙЛИ
Cтраны вроде России, а точнее, подавляющее большинство стран во всем мире, объединяет одно важное свойство. Они функционируют благодаря личным отношениям между людьми, а не деперсонализированным институтам. В этих странах люди не могут коллективно организовываться, если они не знают друг друга. Представьте, что кто-то решил основать благотворительную организацию и собирает на нее деньги. Скорее всего, никто не решится дать ему денег вслепую, потому что заподозрит, что они будут растрачены.
Будут сидеть. Как румыны ломают хребет коррупции
9 ОКТЯБРЯ 2017 // ЕЖЕДНЕВНЫЙ ЖУРНАЛ
В начале этого года румынское гражданское общество одержало важную победу, вынудив правительство отказаться от постановления об амнистии коррупционерам. Таких массовых демонстраций страна не знала с момента падения режима Чаушеску в 1989 году. Количество протестующих достигло 500 тысяч - на площади Виктория в центре Бухареста у здания правительства собралось до 300 тысяч человек, а в крупных городах - десятки тысяч.
Пять рецептов борьбы с коррупцией на примере Румынии
9 ОКТЯБРЯ 2017 // ЕЖЕДНЕВНЫЙ ЖУРНАЛ
В 2016 году Румыния заняла 58 место в индексе восприятия коррупции. За решеткой оказались 1500 высших чиновников, среди них и брат экс-президента Мирча Бэсеску. Хотя еще 10 лет назад именно коррупция была главным препятствием для вступления страны в Европейский Союз. Чтобы узнать, как Румынии удалось изменить ситуацию, мы встретилось с экс-министром юстиции Моникой Маковей.
Шведские уроки
2 ОКТЯБРЯ 2017 // СЕРГЕЙ МАГАРИЛ
Большую часть ХХ в., как и первые годы XXI в. Швецией управляло правительство, сформированное Социал-демократической рабочей партией Швеции (СДРПШ). Девиз международной социал-демократии «Свобода — Справедливость — Солидарность». Именно такие идеалы правящая партия последовательно воплощала в своей политике. И это вызывает значительный интерес, поскольку за десятилетия правления социал-демократов Швеция не только была преобразована из аграрного в высокоразвитое индустриальное общество, но и достигла социально-экономического благополучия. Социальные реформы мотивированы общенациональным интересом — расширенное воспроизводство «племени», а социальная защищенность стала частью национального самосознания.
Реквием по судебной реформе
28 СЕНТЯБРЯ 2017 // ПЕТР ФИЛИППОВ
В какой мере на провале судебной реформы сказался наш менталитет? В огромной. Все люди инстинктивно стремятся сохранить прежние навыки и формы своей деятельности, оппонируя любым реформам. Не составляли исключения и судьи, и прокуроры, и полицейские. Законодательные акты судебной реформы были освоены ими в меру их представлений о собственном предназначении, о своих интересах, да еще в свете усвоенных с советских времен технологий работы. Они были согласны лишь на подновление вывесок и употребление новой фразеологии. Но не на реформы по существу.
Ниспровергнуть авторитарное большинство – непростая задача
25 СЕНТЯБРЯ 2017 // МАРК УРНОВ
Авторитарный синдром присутствует в культурах практически всех стран, вступающих на путь демократизации, и делает этот путь весьма тернистым. Упрощая ситуацию, авторитарное отношение к власти можно свести к готовности воспринимать ее носителей как отцов или «старших братьев», то есть людей, обладающих безусловным авторитетом и «более равных», чем все остальные. И это предельно мягкая формула, она может преобразовываться во взгляд на властителей как на людей лучшей породы, вождей нации, мирового пролетариата или всего человечества, представителей Божества на Земле и т. д.
Несчастная собственность
25 СЕНТЯБРЯ 2017 // АНДРЕЙ ПЕРЦЕВ
Частная собственность, власть, достаток и богатство — эти понятия в российской действительности подсознательно связываются в один клубок. Заменим в этом ряду «власть» на «труд» или «талант» (таланты бывают разные, например деловые) — и порядок слов начинает выглядеть неестественным, будто чего-то не хватает. Добавьте к труду и его производным (достатку и собственности) власть — и пазл сложится, выкиньте труд и таланты — смысл поменяется мало.
Что делать? Возможные действия в новых условиях
18 СЕНТЯБРЯ 2017 // ЛЕОНИД ГОЗМАН
Возвращение России на нормальный путь требует решения нескольких групп задач. Назову две.Во-первых, надо преодолеть апатию и депрессию у сторонников демократического пути развития России. Сегодня очень многие думают об эмиграции, а еще большее число – просто не верит ни во что и не собирается больше ни в чем участвовать. Надо признать, что наши противники смогли не только фальсифицировать выборы, но и убедить значительную часть общества, что Россия обречена на авторитаризм.
Механизмы краха авторитаризма
18 СЕНТЯБРЯ 2017 // ЕГОР ГАЙДАР
Прогнозировать время начала кризиса авторитарного режима трудно. Порой он долго не наступает, но когда начинается, то развертывается стремительно, быстрее, чем кто бы то мог предположить. Лидеры авторитарных режимов нередко сами не понимают, почему это происходит. Последний шах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви, изумленный развитием событий в 1978 г., спрашивал американского посла в Иране Джорджа Салливэна: «Меня беспокоит то, что происходящее находится за пределами возможностей КГБ. Значит, это работа британских секретных служб или ЦРУ. Почему ЦРУ решило работать против меня?»
Что опаснее: внешние угрозы или внутренние проблемы?
11 СЕНТЯБРЯ 2017 // СЕРГЕЙ МАГАРИЛ
Включаешь телевизор и погружаешься в проблемы внешних угроз для России. ИГИЛ, Сирия, США, санкции. И ни слова о внутренних проблемах нашей страны, о росте цен, о низкой зарплате, о новых законах, ограничивающих нашу свободу. И как то сам собой вызревает вопрос. А что для нас важнее: внешние угрозы (если они не надуманы) или внутренние проблемы? Начнем с истории. На протяжении столетий Русь-Московия-Россия-СССР подвергались нашествиям завоевателей. И никто из них не одержал победу. От монголов Русь отбивалась 250 лет, отбилась. Наполеоновская Франция и гитлеровская Германия были повержены. На внешние угрозы Россия всегда находила ответ. При этом российская государственность либо усиливалась, либо воспроизводилась в новом обличье — самодержавия в 1612 г. и СССР три столетия спустя.