Что делать?
20 ноября 2017 г.
До последнего патрона
16 ОКТЯБРЯ 2017, ГЕНРИ ХЕЙЛИ

После распада Советского Союза большинство образовавшихся стран прошли через периоды либерализации, иногда совсем недолгой, и периоды монополизации власти. Надежды на обретение свободы, которых было много и в 1990-е годы, и в период цветных революций 2004–2005 годов, в большинстве своем не оправдались. Профессор Генри Хейл из Университета Джорджа Вашингтона считает, что режимы, образовавшиеся на руинах СССР, трудно поместить на идеалистическую ось свободы и несвободы. Определяющим свойством всех этих систем является всепроникающая коррупция (патрональные отношения), а не степень политического участия. Важный вопрос состоит в том, насколько монополизирована коррупция, а не власть. Об этом последняя книга Хейла  «Патрональная политика: динамика режимов Евразии в сравнительной перспективе» (2014).

Cтраны вроде России, а точнее, подавляющее большинство стран во всем мире, объединяет одно важное свойство. Они функционируют благодаря личным отношениям между людьми, а не деперсонализированным институтам. В этих странах люди не могут коллективно организовываться, если они не знают друг друга. Представьте, что кто-то решил основать благотворительную организацию и собирает на нее деньги. Скорее всего, никто не решится дать ему денег вслепую, потому что заподозрит, что они будут растрачены. Единственным залогом доверия в таком деле становится личное знакомство.

Так, собственно, и начинались все государства. Они были очень маленькими, все всех знали, и вопросы решались лично. Можно было работать, полагаясь на связи. Конечно, те, кто контролировал «узкие места снабжения», получили при этом непропорциональное преимущество. Так появляются правительства, так работает политика в своем естественном состоянии. Экономика, кстати говоря, тоже.

Очевидно, что такая система порождает ожидания, и в какой-то момент человек уже не может им сопротивляться. Представьте, что вы работаете в парламенте и ваши родственники и друзья просят вас по старой дружбе внести какой-нибудь закон. Вы не можете им отказать, потому что все от вас этого ждут и в противном случае вы рискуете прослыть человеком, которому нет дела до старых друзей и родственников. Когда вам понадобится какая-нибудь помощь, вам ее не окажут, и вы будете неэффективным законодателем. Отдельному человеку нет никакого смысла менять свое поведение — что-то может поменяться только в том случае, если поведение изменят все сразу.

Это трудный вопрос, по-настоящему трудный вопрос — готов ли ты участвовать в коррупции, чтобы сделать что-нибудь хорошее. Например, дать взятку, чтобы иметь возможность построить больницу. Готов ли ты обещать откат поставщику или подмаслить губернатора региона, чтобы сделать свое дело. И если у тебя нет выбора, то возможно, по меньшей мере, защищать позицию, что ты поступаешь морально: не испачкав рук, ничего не сделаешь. Проблема в том, что это становится самосбывающимся пророчеством: в результате взяток становится больше, а чиновники с большей охотой их вымогают. Простой морали тут нет. Мафия — естественное явление.

Эти отношения очень долговечны, и из них трудно вырваться. Даже в США отлично видно, что мы не вполне свободны от старой системы отношений. Связи значат очень много, хотя, вероятно, меньше, чем в Москве. Но если вы посмотрите на США столетней давности, то вы увидите то же, что сейчас можно найти в России, — политические машины. На вопрос, удалось ли в России построить американскую демократию, можно ответить утвердительно: удалось, вот только не нынешний ее образец.

* * *

После падения коммунизма мы могли наблюдать довольно чистый эксперимент. Несколько десятков стран одновременно стартовали с одинаковых — или похожих — условий и прошли разные траектории. За пределами Прибалтики ни одну из этих стран нельзя назвать однозначным успехом, они в целом, возможно, свободнее, чем СССР, но менее свободны, чем в 1990-е годы. После падения коммунизма на демократизацию этих стран возлагались большие надежды, она считалась практически безальтернативным сценарием — но почти нигде не произошла. Украина, ставшая «полностью свободной» страной по версииFreedom Houseв 2005–2010 годах, потом опять откатилась, а затем снова стала свободнее. Никто не мог предсказать, что так выйдет.

Это связано с тем, что в политической науке большая часть исследований, особенно в Западной Европе, исходила из того, что демократия — норма. Следовательно, надо изучать причины, по которым правительства так часто от нее отказываются, а не причины, по которым они вынуждены с ней мириться. В некотором смысле политический идеал заслонил собой естественный ход вещей. Интересно понять, почему та или иная страна не смогла построить демократию, но это не помогает понять, как она функционирует, как управляется и как устроены взаимоотношения между людьми. Потому что простая модель описания — «диктатор, который единолично навязывает всем свою волю» — практически никогда не описывает реальное положение вещей.

Мой тезис в том, что привычные слова не подходят для описания постсоветской действительности. Когда мы говорим о «политическом участии», «судебной системе», «политических партиях», мы описываем не те сущности, которые имеют значение для непосредственных участников политической жизни (это никакой не секрет, исследователи написали множество томов про неформальную политику). Что же имеет значение во всех постсоветских странах? Патрональные отношения.

В обществах, где все построено на личных отношениях, политический капитал принадлежит патронам, которые имеют возможность вознаграждать своих клиентов и использовать их, в свою очередь, для принуждения всех остальных. Устройство таких патрональных группировок и их взаимодействие между собой определяют наблюдаемую политическую жизнь. То, что мы видим, это не борьба свободолюбивых сил и реакции, которые по очереди одерживают победы, а непрерывный процесс взаимодействия группировок, который слишком часто описывают в политических терминах, непригодных для этих обществ.

Для моей теории важно, кто главные политические акторы. Я стараюсь не думать в терминах формальных институтов, а смотреть на связи между людьми, работающими в политике и бизнесе. Дело не в числе связей, а в том, как они организованы. У вас может быть несколько группировок, но все они будут вращаться вокруг одного верховного лидера. Две группировки могут быть ему лояльны, а остальные — просто понимать, что лучше с ним не ссориться, но со стороны это будет выглядеть как монолитная автократическая махина. В такой ситуации, даже если не принимаются формальные законы против оппозиции, все, кто пытается противостоять системе, сталкиваются с проблемами, не имеют возможности найти денег на кампанию и так далее. Потому что никто не хочет сердить лидера.

(Интересно, что конституция не слишком влияет на структуру патрональных группировок. Молдавия и Венгрия — парламентские республики, а Россия или Азербайджан — президентские, но во всех этих странах власть концентрируется вокруг одной фигуры.)

Когда патрональных группировок несколько и они не собираются вокруг одного лидера, это открывает путь к некоторой конкуренции. Такая система может быть намного более открытой. Если группировок хотя бы две и они примерно равны по силе, то и у игроков поменьше появляется какой-то шанс на независимое существование. Потому что, если одна группировка на них нападает, они могут искать защиту у другой. На вид такая система выглядит довольно свободной, потому что в ней могут существовать СМИ с разными редакционными позициями, разные фирмы, конкурирующие деньги, выборы, — но она все равно очень коррумпирована и с точки зрения простого человека не ощущается демократией.

Дальше начинается интересный спор о том, может ли сам факт наличия конкуренции повлиять на масштабы коррупции и вероятность ее уничтожения. Некоторые исследователи, например, Мария Попова из Университета Макгилла и Гульназ Шафрутдинова из Кингс-колледжа (они изучали судебную власть и региональную политику в России в 1990-х — начале 2000-х), писали в том духе, что конкуренция делает все только хуже. Во-первых, в конкурентных системах политики воруют больше, потому что ворованное становится инструментом в клановой борьбе. Во-вторых, соперники постоянно разоблачают коррупцию друг друга, тем самым в некотором смысле легитимируя положение вещей и создавая у избирателей вполне заслуженное ощущение, что политика — грязное дело и в ней вообще не надо участвовать. Наконец, борьба отвлекает их от непосредственного управления.

Я с этим не вполне согласен. Уровень коррупции, по-моему, везде более или менее постоянный. Но конкуренция создает хоть какой-то стимул начать менять жизнь к лучшему. Потому что, будем честны, люди не любят коррупцию. Они могут в ней участвовать, когда думают, что это единственный выход или меньшее зло, но им не нравится, что их лидеры воруют. Им не нравится, что они должны дать взятку, чтобы попасть на прием к врачу. Наличие политической конкуренции создает хотя бы в теории стимул меняться.

На практике эффект должен быть невелик. К несчастью, совсем немногие страны в мире вообще смогли решить эту проблему. И нигде это не случилось внезапно. Повсюду люди потихоньку снизу строили институты, работавшие не на персональных связях — иногда быстрее, иногда медленнее, но всегда долго. Исключений совсем немного: Сингапур, Чили, — но я не уверен, что к этим примерам стоит стремиться. Чили Пиночета — очень жестокое место, куда хуже нынешней России…

У меня противоречивые чувства, потому что в теории политическая конкуренция создает двигатель для перемен, но на практике она бывает саморазрушающей силой. Например, на Украине после оранжевой революции политические акторы были настолько сосредоточены на борьбе друг с другом, что фактически ничего не делали, чтобы, скажем, выйти из кризиса 2008 года. Но есть и примеры того, как этот двигатель потихоньку двигает страну вперед. Например, Болгария. Довольно коррумпированная страна, но все-таки по меркам ЕС, а не СНГ. Интересный пример — Монголия, которая зажата между Китаем и Россией. Не лучшее соседство, но они как-то поддерживают политическую конкуренцию, не без помощи конституции, и двигаются вперед. Видимо, бывают более разрушительные варианты конкуренции и менее разрушительные.

На первый взгляд в конкурентной системе коррупции больше, но, скорее, все ровно наоборот. Просто, когда власть монолитна, наружу не просачивается информация и она производит лучшее впечатление. Неконкурентные системы куда менее устойчивы. Потому что легко, конечно, показывать пальцем на оранжевые революции и обсуждать, какие они нестабильные. Но важно помнить, где произошли эти революции: каждый раз в стране, в которой перед тем создавалась неконкурентная суперпрезидентская система.

Генри Хейл – профессор Университета Джорджа Вашингтона, автор книги «Патрональная политика: динамика режимов Евразии в сравнительной перспективе» (2014).

Оригинал текста опубликован в журнале InLiberty












РАНЕЕ В СЮЖЕТЕ
В ловушке локального максимума
20 НОЯБРЯ 2017 // АНДРЕЙ МОВЧАН
Миллионы пенсионеров в основном состоят из тех, кому на рубеже 90-х было 35 – 45 лет. Это были состоявшиеся в советской системе люди, уже не готовые в силу возраста менять парадигмы и профессии. Именно их в массе 90-е оставили на овсяной каше и воде на несколько лет, отобрали даже те малые доходы, которые они имели при социализме, заставили резко снизить свой социальный статус, унизили их, заставив все время чувствовать свою вину за то, как они жили до 1991 года. В нынешней системе они видят возврат к «разумному социализму», который оправдывает их прошлое и, одновременно, защиту от неопределенности и унижения 90-х годов.
Гражданский долг россиян сегодня
13 НОЯБРЯ 2017 // ПЕТР ФИЛИППОВ, ИГОРЬ Г.ЯКОВЕНКО
В чем состоит гражданский долг россиян сегодня? В том, чтобы спасти «русский мир» от перспективы отсталости, нищеты и вырождения, преодолеть традиционное холопское сознание, надежду на доброго царя-президента, сделать народ хозяином своей жизни. Подобно тому, как стали хозяевами на своей земле шведы и финны, научившиеся на деле контролировать свою бюрократию. Надо самим отвечать за то, что происходит вокруг. А для этого изменить свой менталитет, политическую систему, правоприменительную практику, заставить чиновников служить, не наживаясь. Отсюда следует практическое понимание гражданского долга – мирными средствами добиваться таких реформ, которые создадут условия для притока иностранных инвестиций и связанных с ними высоких технологий. Уйти от самоизоляции России.
Вера в «доброго царя» или президента: истоки
5 НОЯБРЯ 2017 // РУСТЕМ НУРЕЕВ
Российское общество и в наши дни по традиции остается не эмансипированным от власти. Монархическая традиция, наивная русская вера в «доброго царя», ожидание Вождя, Хозяина, Лидера во многом преобладают в сознании народных масс вплоть до наших дней. Точка опоры у большинства россиян вынесена вовне, связана с верховной государственной властью. В России в отличие от стран Запада исторически сложился тип общественной системы, для которого характерны «перевернутые» отношения собственности и власти: в его основе лежит эффективность власти, а не эффективность собственности. Почему?
Ты гражданином быть обязан!
30 ОКТЯБРЯ 2017 // ПЕТР ФИЛИППОВ, ИГОРЬ Г.ЯКОВЕНКО
Большинство россиян хотят быть подальше от политики. Мол, мы люди маленькие, меньше возникаешь – дольше проживешь. Жили бы они в древних Афинах, их бы точно наказали атимией – публичным бесславием, бесчестием, презрением, лишением прав гражданского состояния. Человек, подвергшийся атимии, не имел права выступать в Народном собрании, занимать должности, служить в армии, участвовать в Олимпийских играх. Столь суровой была кара за неучастие в политике. Закон требовал, чтобы во время волнений и междоусобиц граждане примыкали к одной из борющихся партий.
Ценности, менталитет финнов и благоприятный фон реформ школьного образования
23 ОКТЯБРЯ 2017 // ТАТЬЯНА МИХАЙЛОВСКАЯ
Демократическое государство всеобщего благосостояния. Всеобщее благосостояние стало главным принципом финского государства. Государство всеобщего благосостояния было создано в относительно короткий период. Перед Второй мировой войной в Финляндии было много бедных. Сегодня дифференциация по уровню доходов населения в Финляндии одна из самых низких в мире. По данным ОЭСР, Всемирного банка 2009–2012 годов, соотношение доходов 10% наиболее обеспеченных и 10% наименее обеспеченных граждан по странам, в разах: Дания – 5,3, Финляндия – 5,4, Швейцария – 6,0, Норвегия – 6,1, США и Канада – 8,9, Великобритания – 10,0, Южная Корея – 10,7, Россия – 16,4, Китай – 17,6.
Будут сидеть. Как румыны ломают хребет коррупции
9 ОКТЯБРЯ 2017 // ЕЖЕДНЕВНЫЙ ЖУРНАЛ
В начале этого года румынское гражданское общество одержало важную победу, вынудив правительство отказаться от постановления об амнистии коррупционерам. Таких массовых демонстраций страна не знала с момента падения режима Чаушеску в 1989 году. Количество протестующих достигло 500 тысяч - на площади Виктория в центре Бухареста у здания правительства собралось до 300 тысяч человек, а в крупных городах - десятки тысяч.
Пять рецептов борьбы с коррупцией на примере Румынии
9 ОКТЯБРЯ 2017 // ЕЖЕДНЕВНЫЙ ЖУРНАЛ
В 2016 году Румыния заняла 58 место в индексе восприятия коррупции. За решеткой оказались 1500 высших чиновников, среди них и брат экс-президента Мирча Бэсеску. Хотя еще 10 лет назад именно коррупция была главным препятствием для вступления страны в Европейский Союз. Чтобы узнать, как Румынии удалось изменить ситуацию, мы встретилось с экс-министром юстиции Моникой Маковей.
Шведские уроки
2 ОКТЯБРЯ 2017 // СЕРГЕЙ МАГАРИЛ
Большую часть ХХ в., как и первые годы XXI в. Швецией управляло правительство, сформированное Социал-демократической рабочей партией Швеции (СДРПШ). Девиз международной социал-демократии «Свобода — Справедливость — Солидарность». Именно такие идеалы правящая партия последовательно воплощала в своей политике. И это вызывает значительный интерес, поскольку за десятилетия правления социал-демократов Швеция не только была преобразована из аграрного в высокоразвитое индустриальное общество, но и достигла социально-экономического благополучия. Социальные реформы мотивированы общенациональным интересом — расширенное воспроизводство «племени», а социальная защищенность стала частью национального самосознания.
Реквием по судебной реформе
28 СЕНТЯБРЯ 2017 // ПЕТР ФИЛИППОВ
В какой мере на провале судебной реформы сказался наш менталитет? В огромной. Все люди инстинктивно стремятся сохранить прежние навыки и формы своей деятельности, оппонируя любым реформам. Не составляли исключения и судьи, и прокуроры, и полицейские. Законодательные акты судебной реформы были освоены ими в меру их представлений о собственном предназначении, о своих интересах, да еще в свете усвоенных с советских времен технологий работы. Они были согласны лишь на подновление вывесок и употребление новой фразеологии. Но не на реформы по существу.
Ниспровергнуть авторитарное большинство – непростая задача
25 СЕНТЯБРЯ 2017 // МАРК УРНОВ
Авторитарный синдром присутствует в культурах практически всех стран, вступающих на путь демократизации, и делает этот путь весьма тернистым. Упрощая ситуацию, авторитарное отношение к власти можно свести к готовности воспринимать ее носителей как отцов или «старших братьев», то есть людей, обладающих безусловным авторитетом и «более равных», чем все остальные. И это предельно мягкая формула, она может преобразовываться во взгляд на властителей как на людей лучшей породы, вождей нации, мирового пролетариата или всего человечества, представителей Божества на Земле и т. д.